Анна Харнас
Помню, как всё у нас начиналось с родительством. У нас была перед глазами красивая картинка успешного успеха. Нам казалось, что если дать детям образование, путешествия, внимание, а ещё очень сильно их любить — то они вырастут и будут счастливы просто потому, что у них всё для этого есть. Сейчас нашему старшему сыну 25, а младшей дочке — 11. И, глядя на них, я понимаю, что «всё не так однозначно». Оба — наши, оба — любимые, но методы, которые работали с сыном, с дочкой проваливаются с треском. Впрочем, то, что, в нашем понимании, должно было работать с сыном, тоже не всегда приводило к воображаемому нами правильному результату. Они настолько разные, что порой кажется, что они — пришельцы из двух разных галактик, со своими запросами, пониманием мира, отношениями с нами.

Мы свою прививку от базового глянцевого родительского максимализма получили. Можно дать им один и тот же тыл, одни и те же ценности, но их путь, их характер, их реакция на мир будут строиться из миллиона деталей, которые от нас не зависят. И не всегда будет нам нравится.

Среди наших друзей много семей с абсолютно разными историями появления детей. Кто-то родил «случайно», кто-то годами шёл к первенцу через бесконечные ЭКО, оплачивая эту мечту слезами и здоровьем. Кто-то решился на суррогатное материнство, потому что другого шанса природа не дала. Кто-то, отчаявшись родить, усыновил, а потом родил ещё троих сам. А кто-то, осознанно имея двоих кровных, взял приёмного, потому что был ещё запас родительской любви.

Путь, которым ребёнок приходит в семью, — это важно. Это драматично, это стоит сил и нервов. Но это только предисловие. Самое интересное, самое трудное и самое прекрасное начинается ПОСЛЕ.

Когда заканчиваются споры о том, чей он генетически, кто сколько вложил денег в ЭКО и чья идея была брать ребёнка из детского дома. Когда стихают поздравления и замолкают телефоны. Начинаются будни. Начинается тот самый роман длиною в жизнь. И в этом романе нет типовых сюжетов. Есть только вы, ваш партнёр и этот маленький (или уже большой) человек с набором генов от вашей прабабки со сложным характером, которую вы в жизни не видели, либо, в случае с приёмными детьми, тяжелейший чемодан травм, который он принёс с собой.

И вот тут большинство из нас оказываются в тупике. Потому что «любить» — не равно «понимать». А «понимать» в ситуации с приёмным ребёнком часто означает погружаться в такие глубины, куда обычный родительский инстинкт просто не достаёт. Нам кажется, что если мы дадим тепло, то лёд растает. Но есть травмы, которые не тают от тепла. Им нужен огонь. Или, как пишут авторы этой книги, — мёртвая и живая вода.

Книга, которую вы держите в руках, — редкая. Она не про розовых пони и «радугу после усыновления». Она про ту самую «взрослую» правду. Авторы не приукрашивают. Они говорят: будет больно. Будет страшно. Вы будете хотеть всё бросить.

В каждой главе разбирается конкретная, иногда жуткая до дрожи ситуация. Ребёнок, который видел смерть отца. Ребёнок, который не чувствует боли. Ребёнок, который ворует, потому что это единственный способ что-то почувствовать. И самое ценное — авторы не просто пугают читателя этими историями. Они дают фонарик. Они показывают дорогу.

В этом огромная разница с книгами, написанными «теоретиками». Здесь за каждым словом — реальная практика фонда, реальные семьи, реальные ошибки и реальные победы. Общество любит красивые картинки про «спасённых сирот», но редко готово обсуждать ночные истерики, побеги и кражи. Эту книгу я хочу подарить им. И себе. Потому что, читая про «невозможных» детей, я узнаю в них своих. Их страхи, их закрытость, их внезапную агрессию.

И если эта книга поможет хотя бы одной семье не развалиться, не вернуть ребёнка обратно в систему, найти в себе силы разобраться в «тёмном лесу» детской травмы — значит, она написана не зря.

Прочитайте её. Не для того, чтобы испугаться. А для того, чтобы знать. Потому что, когда знаешь, куда бежать и у кого просить помощи, — даже самый страшный роман может закончиться хорошо.